Идишкайт. О творчестве Любови Шамовны Вассерман

В нас кипело желание страстное
породниться с землёю трудом.
Я сказала себе: «Хватит странствовать.
Сердцем чувствую. Здесь мой дом».

Алла Акименко:
– Люба Вассерман оставила о себе добрую память. Судьба её была трагической, можно сказать, как у многих еврейских писателей её поколения. Родилась она в Польше и работала на разных работах. И оттуда она переехала в Палестину. В Палестине участвовала в революционном движении и за это некоторое время отбывала в тюрьме.
И когда она услышала о Биробиджане, она переехала в Москву. Сначала там закончила курсы рабфака и отправилась в Биробиджан на строительство города своей мечты. Всё шло замечательно. Здесь образовалась группа литературная, приехал Бергельсон, который возглавил эту группу.
И Люба писала в своих воспоминаниях, о том, как они собирались, читали друг другу стихи, обменивались своим опытом, писала о встречах с Эммануилом Казакевичем, как они прогуливались по городу, он читал ей наизусть классиков зарубежных и русских, читал свои стихи. Люба написала это в воспоминаниях своих и оставила об этих годах начала Биробиджана, зарождение Биробиджана, свои замечательные стихи. Стихи были высокого уровня.

Нет, места эти были не дикими,
Первозданными были вдали.
Сопки таяли в солнечной дымке,
Ждали нас.
И тогда мы пришли.
И земля оживала богатая.
В изумлении гудели леса,
Даже эхо устало подхватывать
Наши юные голоса.

Алла Акименко:
– Биробиджан для Любы Вассерман – это город её мечты. «Любимая страна Биробиджан», – написала она в своих стихах. И за эту строчку она пострадала и получила 10 лет. Эта строчка даже ещё не была опубликована в газете или в книге её просто нашли при обыске, когда уже решили обвинить её в национализме, в буржуазном и космополитизме. Любу Люба пострадала за эту строчку. И вот эта любовь к Биробиджану чувствуется в каждом её стихотворении.

Алла Акименко:
– Почему было возбуждено против неё уголовное дело и обвинения были вынесены ей? Потому что уже были такие настроения, что всё еврейское гасилось. Уже же и в тридцатые, в конце тридцатых годов начались репрессии здесь. И читатели областной библиотеки боялись взять книгу, попросить книгу на еврейском языке. Любу Вассерман, которая вела передачи на областном радио, уволили.
И Корчминский, который был директором в то время областной библиотеки, он пригласил Любу работать с еврейскими фондами. И вот в эти, в эти смутные времена. Когда читатели боялись попросить еврейскую книгу, Люба брала книги еврейские и несла их на фабрики, на стройки, на заводы и читала рабочим еврейскую книгу, рассказывала о писателях, и, конечно, этим она вызвала к себе недовольство.
Люба Вассерман была обвинена в буржуазном национализме и космополитизме, ей присудили 10 лет лагерей. А отбывала она их в сибирских лагерях. И, конечно, те условия были невыносимыми, в которых она жила. Она переписывалась с Борисом Миллером. Миллер тоже отбывал в Тайшетлаге и писала она, что просто невыносимо уже жить в этих условиях. Подскажи мне, Бузи, как это всё пережить. И Бузи отвечал ей стихотворением:

Я не могу тебе ответить прозой.
Выстукивает сердце жгучий стих.
Твоё письмо — мои скупые слёзы
От счастья, звук которого затих.
Да что там счастье?
Радость небольшая
И та укрыта грудами невзгод.
И всё ж, его дыхание ощущаю
я в нашей дружбе уж который год.

Алла Акименко:
— Люба вернулась из лагеря в середине пятидесятых годов. И тогда собрались вместе в рядах и освобождённые Григорий Рабинков, Сальвадор Боржес, Борис Миллер и Исаак Бронфман вернулся уже с фронта. Они собрались в редакции для того, чтобы обсудить планы своей работы. В каком направлении дальше будет идти литературная жизнь Биробиджана.

Алла Акименко:
– Она вернулась к биробиджанской литературной жизни. В областной библиотеке праздновали её шестидесятилетие. И её наградили от областного радио, от областной библиотеки. Но на мероприятия другие на встречи с молодёжью не очень-то её приглашали. Потому что человек отсидевший, и люди относились к этому осторожно.
Но, тем не менее, газеты и другие средства массовой информации публиковали её стихи, и её имя осталось в памяти Биробиджана как талантливой поэтессы, преданной Биробиджану.

Серго Бенгельсдорф:
– Как говорится, сказать можно словами у Пушкина есть мне грустно и легко Печаль моя светла. Печаль, конечно, потому что об ушедшем – печаль, о моих родителях, потому что они здесь ходили по этим улицам, и они этот город строили. Мама была вообще такая патриотка Биробиджана, как каждую улицу, у неё там даже стихотворение называлось: улица Шолом-Алейхема, улица Ленина, так она Биру очень любила описывать.
Вот мы сегодня были с моим внуком на Бире. Ходи такая красивая река. Это река моего детства. Сколько я здесь купался и вообще с этой рекой очень многое связано. Так что поэтому мне, конечно, вот грустно, и легко. И печаль светла.

Есть среди этих воспоминаний и трагические, навсегда врезавшиеся в память двенадцатилетнего паренька:
– Это был сорок девятый год, четвёртое июля. Это никогда не забуду, как к нам ночью постучали в дверь, и зашли трое. Обыск, всё перевернули квартиру, и так это было. Сейчас я смотрю, так наивно и смешно, что они мамины фотографии, там её друзей, знакомых, потом они вернули, когда её реабилитировали, и везде, но мы не могли вытравить эти надписи.
Во-первых, мамина расписка изъята у меня при обыске и на каждой фотографии пронумерована чернилами номер, значит, который у них там в этом деле фигурировал. В каком деле вообще непонятно. Ну, это уже был полный бред. Надо было врагов искать среди этих людей самых миролюбивых, самых, как говорится, интеллигентных людей, писатели все. Я же их всех очень хорошо знал: и Миллера, и Рабинкова, и Фридмана, и Бронфмана.
Всех я их знаю, они все у нас в детдоме бывали. И я был со всеми ими знаком, это старшее поколение было, но я их очень хорошо знал. И вот их всех взяли и забрили, вот так вот семь лет отсидела мама.

И момент возвращения самого дорогого в жизни человека, и радость от встречи с мамой, и горечь от несправедливости случившегося. Всё это в его воспоминаниях:
– Я был в Кишинёве уже, я поступил в консерваторию Кишинёвскую. И меня вызвал папа, вызвал телеграммой, прислал мне денег на дорогу, и причём я впервые в жизни в самолёте летел. Это всё пятьдесят шестой год, январь пятьдесят шестого года. Ну, в общем, 33 часа летел. Я прилетел, но они уже приехали, все приехали, у нас дома собрались, это смотреть было на них страшно. Они все постарели, больные, старики все.
В общем, это ужасное время было. Это бедные люди, что они пережили. Конечно, то, что мы пережили: папа, мой папа — в одночасье лишился любимой жены. Он лишился, лишился работы любимой. Театр закрыли и он пошёл простым рабочим на швейную фабрику.
Потом он во всём был способен. Он там даже себя проявил, и потом он стал мастером цеха, получил звание мастер цеха. Прошёл путь от простого рабочего. Когда папа умер, я её сразу взял с собой в Кишинёв. Она в Кишинёве похоронена. И вот я сейчас был на кладбище на папиной могиле и взял оттуда мешочек с землёй биробиджанской. И я привезу сейчас в Кишинёв — к маме на могилу, она там похоронена.
Город цветёт, и город динамично развивается, это видно, что он развивается, и это очень приятно. Дай Бог, чтобы так всё и продолжалось дальше! Сегодня шёл на Биру. Прям душа радовала сопку свою. Я её всегда, когда приезжал в Биробиджан, первое, что видел – это сопку.
На неё она как бы выделяла сопку, увидел и Биру – это прекрасная река. Мама очень много о ней писала. У мамы очень много стихотворений о Бире, что чистая вода и это бурная, шумящая вода.

Память о Любе Вассерман живёт в Биробиджане, в сердцах её читателей и почитателей и, конечно, в сердцах родных и близких людей. Сын Серго Бенгельсдорф живёт сейчас в Израиле. В 2015 году он осуществил свою мечту, издал на родном мамином идише книгу её стихов. Презентация книги прошла в Тель-Авиве. А в эти, декабрьские, памятные дни Серго Моисеевич ведёт подготовку большого концерта. Вот что написал он нам из Израиля: «28 декабря планирую провести литературно-музыкальный вечер, посвящённый памяти моей мамы Любы Вассерман». В связи с этим на память пришло одно из последних стихотворений поэтессы: